Из путешествий по Тверской области.
Идешь на меня похожий: мартовская прогулка в усадьбе Степановское-Волосово.
Фотогалерея в низу статьи.
В воскресенье мы чудесно съездили в усадьбу Степановское-Волосово в двух часах от Твери. Давно мечтала посетить это место, и наконец удалось. Удаленность места делала его столь недоступным и вожделенным одновременно, и, конечно, рассказы тех, кто уже побывал и фотографии восстановленного поместья.
В дореволюционные годы усадьба принадлежала князьям Куракиным, затем, разумеется, пришла в полный упадок, пока в 2016-м ее не выкупил бизнесмен Сергей Васильев (36 гектаров земли и руины посреди них). Он полностью восстановил парк и постройки на собственные средства и открыл целый музейный комплекс, доступный к посещению для всех желающих. Такой энтузиазм поражает и вдохновляет.
Сам владелец с семьей живет в усадьбе, непосредственно в Главном корпусе, где достаточно большая часть залов открыты к посещению. Смотрительница при продаже музейных билетов просто предупреждает: если вы увидите стул у открытой двери либо закрытые двери – это означает, что туда ходить не следует, это частные помещения. Комплекс функционирует пока непривычным нам образом - по примеру того, как существуют замки и поместья в частном владении где-нибудь в Англии. Залы наполнены предметами искусства, соответствующими эпохе 18 и 19 века, и удивительно, что разрешено сидеть в креслах, на диванах и даже играть на рояле! Это великолепно.
Реставрация зданий и парка не уступает Павловску. Усадьба была спроектирована Джакомо Кваренги - им же создан, например, Александровский дворец в Царском Селе. Хозяева восстановили и парковые постройки – непременные атрибуты садово-паркового искусства эпохи: Венецианский мост у пруда, Китайскую беседку, пристани, театр; действует и большой хозяйственный двор по соседству в соответствии с исходным назначением каждого элемента: погреб, конюшня, лесопильня.
Поскольку усадьба находится в удалении - два часа от города, и сейчас март, людей немного, мы были одни. Окна обращены на закат, и свет проникал внутрь, играя на паркете, в витринах старинных шкафов, на портретах, в цветах, которые выращены тут же, на территории усадьбы, в оранжерее. В парке лежит снег, но от этого он, светящийся через тюлевые занавески на высоких окнах, - не менее прекрасен.
Янтарные оттенки, которые создают лучи солнца на дереве - мебели и паркете, переливы в разноцветном стекле ваз и люстр делают интерьер невесомым. В хрустале солнце играет радужными оттенками, а китайский лаковый шкаф словно светился изнутри насыщенным изумрудным в этом свечении. В парке солнце разлилось по сугробам, уже тающим, и оттого идущим волнами, розово-оранжевым светом заходящих лучей. Они же играли в арках. отражались на кирпичах и в лужах, создавая совершенно фантастическое слияние рукотворного и природного, размывая границы. И, конечно, так и было задумано, когда дом проектировался окнами на закат - со стороны парадного входа, чтобы солнце окрашивало все предметы и оставляло домашние залы, в тени, например, как спальня. Эта соразмерность, продуманность поражают и восхищают.
Неподалеку, внизу холма, хозяева построили отель-деревню для гостей-постояльцев. Удаленность от главной деревни играет на руку - ты видишь только просторы, холмы и закат, речушку, полное уединение, и в голове проносятся строки Пушкина :"И навестить поля пустые..." Так, ты действительно окутан эпохой, временем и условиями, в которых жили создатели этой усадьбы когда-то, в 18 веке... Впечатляют труд и любовь, с которыми создавалась усадьба на этих холмах – впечатляют усилия, с которыми все восстановлено.
Оттенки дерева, освещенного солнцем, напомнили мне весь пласт дворянской культуры- дворец князей Юсуповых в Петербурге, на Мойке; старинные усадебные дома из новелл Бунина, с приметами дворянской жизни; и даже сегодняшние руинированные усадьбы - как дом Набоковых на Морской, или дом Рябушинских в Волочке. Они не восстановлены полностью, но и в них так же просвечивает то дыхание, мир и жизнь, ушедшей эпохи, особенно - в лучах солнца.
В наших литмастерских по тургеневскому стилю, в этом марте, мы читаем "Дворянское гнездо", и , гуляя в воскресный день по усадьбе, я чувствовала, что схожу с темнеющих строчек тургеневского романа на тропы весеннего парка, и, открывая страницы, вновь поднимаюсь из парка реального в мир, запечатленный Тургеневым - тот же самый прекрасный мир русской усадьбы – что в реальности, что под обложкой... Граница стирается - ровно как в отрывке у Бунина: и слезы Наташи Ростовой не менее реальны, чем солома щекочущая живот, пока я читаю Толстого… Невероятное ощущение безграничности.
В усадьбе, в одном из залов, воссоздан интерьер эпохи модерн, и располагается выставка прижизненных изданий поэтов и писателей Серебряного века. Внезапно понимаешь, что все они выросли так или иначе в родственной обстановке: в семьях почти каждого из них были усадьбы. Пусть не такие помпезные, как у вельможного рода Куракиных, но все те же части одного мира по духу: Блок, Ахматова, Цветаева – дети этого мира... Я подумала, что они были детьми слома – стоявшими над гигантской впадиной и разломом утраты, крушения, прежде всего, своего мира, знакомого, родного и любимого, свидетелями прыжка в 20 век. Прыжка неизбежного, падения неизбегаемого...
Я села на диван и прочла вслух Мандельштама Silentium. У него есть выражение "в мутно-лазоревом сосуде" и еще множество образов, связанных с текстурой стекла. Бальмонт, Северянин - их книги также были на выставке, - черпали вдохновение в таких невероятных деталях, как игра света в стекле, книжные полки со скользящим по ним лучом воспевали Цветаева и Ахматова. Тут же лежали потрепанные томики книжек Гумилева и Блока - истинных рыцарей прошлого, звездных стражей эпохи со своими "дворянскими гнездами"...
В музейных залах первого щедро расположились предметы искусства шинуазри, классицизма, барокко, гравюры с изображением мифологических героев, многочисленные отсылки к античному наследию в декоре и скульптуре. Над парадной лестницей парил образ охотницы эпохи Возрождения – невольно ты вдруг понимал, что усадьба хранила преемственность, показывала ее собранием этих предметов. Это та связь, которую поддерживали, хранили и воспевали те, кто принадлежал дворянству: связь времен, эпох и культур в искусстве. Традиция. Сама культура в значении взращивания.
И одновременно ты задавался вопросом о статусе нынешних лет: что это? Время тотальной «пластической хирургии», где все нивелируется, стирая различия в ноль, до глянцевой однородной поверхности, называя это идеальностью и навязывая как красоту? На той восстановленной лестнице было очевидно, что время, которое мы проживаем сейчас через некоторых своих представителей, как будто бы хочет соединить разорванное, потерявшееся, гуляющее на ветру, рассыпанное, как легкое дыхание Бунина в мартовском воздухе. Этот рассказ, «Легкое дыхание», не предчувствие ли катастрофы?
Возможно, я напишу рассказ. Пожалуй, я начну с этой лестницы и со входа в усадьбу. С того, как у нас перехватило дыхание от того великолепия, что встретило нас внутри - мы не ожидали такого богатства. Того, что будем одни, словно высокие гости, которых пригласили хозяева. Солнце играло в хрустальных каплях на люстре, и мы шли по залам, восхищенные, онемевшие от восторга, проникнутые красотой. В гостиной с белым роялем, я села за клавиатуру и сыграла романс, любимый в нашей семье. Это был невероятный момент восстановления связи.
Мы искали вход, так как все усыпано снегом, дорожки парка размыты. И только львы и колонны молчаливо свидетельствовали о тайне входа - львы улыбались: ты можешь войти, а можешь нас пропустить. О, мы не расстроимся, но ты? Чего ты лишишься?
Мы настолько привыкли к спонтанности в наших поездках, что многое воспринимается как само собой разумеющееся, хотя это настоящее чудо, что мы пошли в Главный корпус, намеренно и долго искали вход, нашли его и нам открылись сокровища. при нас во дворец зашла пара, осведомилась, что здесь и ... ушла! Они спокойно ушли! Лишили себя такой встречи, таких упоительных впечатлений.
Ландшафты усадьбы пересеклись с просторами из моего сна накануне, словно повторили его - холмы, простирающиеся до горизонта. Простор. И еще, когда мы выезжали с подругой из города, мы не решили точно - куда ехать: "Давай поедем в Волосово?" - предложила я. - "Пусть далеко, но такая погода, когда еще?" И это было спонтанно и верно. И по дороге нам открывался необычный пейзаж. Обычно это всегда только лес, а здесь, поля, луга, спеть как будто бы. Бескрайний простор, как в моем сне. Мы остановились на обочине и вышли фотографировать. Оказалось, что по дороге много памятных древних сел, братских могил времен Великой Отечественной и заповедник - Аринкинский заказник: мы видели странных редких птиц с хохолками, летающих над болотами; мемориалы посреди поля вдали.
Я вспоминала кадры из новой экранизации «Евгения Онегина» - когда главный герой, при появлении гостей, прыгал в седло и пускался в поля. Это была съемка с высоты, взору открывались бескрайние поля с полоской леса на горизонте и скачущий во весь опор наездник маленькой серой точкой. В Степановском ты будто погружался в эту эпоху, казалось, раздастся этот крик, погоняющего скаковую лошадь хозяина. Так странно, что эпохи сменяют друг друга, и, мимо всех разрушений, все вновь начинает цвести, думалось мне...
Ты чувствуешь и радость, и горечь, и в то же время приятие "да, это так": оттого, что в России прошли такие страшные сбривающие волны уничтожений накопленного богатства культуры, наследия - в семнадцатом, и в двадцатых, в тридцатых и сороковых, но самые страшные - в девяностых двадцатого века, когда не имеющая рода и племени масс-культура заполонила пространство, и те остатки подлинного, что еще сохранялись, были вычищены и заполированы пластиковой бездыханностью ламп дневного света. Но видимо, это судьба - взрастать на сожженном дотла.
Ты одновременно думаешь про гений места, и про то, что удивляет, на самом деле, не степень разрушений, а факт наличия сохранившегося - то, что при таких катаклизмах, осталось и хранит связь. Пусть это даже один отблеск солнечного луча на потрескавшемся лаке старого шкафа. В этом факте опора. Ты несешь этот луч в себе, и многое другое хранит в себе его память. Не так-то просто его уничтожить. Ведь как уничтожить луч?
***
Молюсь оконному лучу —
Он бледен, тонок, прям.
Сегодня я с утра молчу,
А сердце — пополам.
На рукомойнике моём
Позеленела медь.
Но так играет луч на нём,
Что весело глядеть.
Такой невинный и простой
В вечерней тишине,
Но в этой храмине пустой
Он словно праздник золотой
И утешенье мне.
Анна Ахматова, 1909 год. Киев.
***
Идёшь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала — тоже!
Прохожий, остановись!
Прочти — слепоты куриной
И маков нарвав букет —
Что звали меня Мариной
И сколько мне было лет.
Не думай, что здесь — могила,
Что я появлюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!
И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились…
Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись!
Сорви себе стебель дикий
И ягоду ему вслед:
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.
Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.
Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли… —
И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли.
Марина Цветаева, 1913, Коктебель.
(С) Елена Афонина
Литмастерские с 6 апреля
Идешь на меня похожий: мартовская прогулка в усадьбе Степановское-Волосово.
Фотогалерея в низу статьи.
В воскресенье мы чудесно съездили в усадьбу Степановское-Волосово в двух часах от Твери. Давно мечтала посетить это место, и наконец удалось. Удаленность места делала его столь недоступным и вожделенным одновременно, и, конечно, рассказы тех, кто уже побывал и фотографии восстановленного поместья.
В дореволюционные годы усадьба принадлежала князьям Куракиным, затем, разумеется, пришла в полный упадок, пока в 2016-м ее не выкупил бизнесмен Сергей Васильев (36 гектаров земли и руины посреди них). Он полностью восстановил парк и постройки на собственные средства и открыл целый музейный комплекс, доступный к посещению для всех желающих. Такой энтузиазм поражает и вдохновляет.
Сам владелец с семьей живет в усадьбе, непосредственно в Главном корпусе, где достаточно большая часть залов открыты к посещению. Смотрительница при продаже музейных билетов просто предупреждает: если вы увидите стул у открытой двери либо закрытые двери – это означает, что туда ходить не следует, это частные помещения. Комплекс функционирует пока непривычным нам образом - по примеру того, как существуют замки и поместья в частном владении где-нибудь в Англии. Залы наполнены предметами искусства, соответствующими эпохе 18 и 19 века, и удивительно, что разрешено сидеть в креслах, на диванах и даже играть на рояле! Это великолепно.
Реставрация зданий и парка не уступает Павловску. Усадьба была спроектирована Джакомо Кваренги - им же создан, например, Александровский дворец в Царском Селе. Хозяева восстановили и парковые постройки – непременные атрибуты садово-паркового искусства эпохи: Венецианский мост у пруда, Китайскую беседку, пристани, театр; действует и большой хозяйственный двор по соседству в соответствии с исходным назначением каждого элемента: погреб, конюшня, лесопильня.
Поскольку усадьба находится в удалении - два часа от города, и сейчас март, людей немного, мы были одни. Окна обращены на закат, и свет проникал внутрь, играя на паркете, в витринах старинных шкафов, на портретах, в цветах, которые выращены тут же, на территории усадьбы, в оранжерее. В парке лежит снег, но от этого он, светящийся через тюлевые занавески на высоких окнах, - не менее прекрасен.
Янтарные оттенки, которые создают лучи солнца на дереве - мебели и паркете, переливы в разноцветном стекле ваз и люстр делают интерьер невесомым. В хрустале солнце играет радужными оттенками, а китайский лаковый шкаф словно светился изнутри насыщенным изумрудным в этом свечении. В парке солнце разлилось по сугробам, уже тающим, и оттого идущим волнами, розово-оранжевым светом заходящих лучей. Они же играли в арках. отражались на кирпичах и в лужах, создавая совершенно фантастическое слияние рукотворного и природного, размывая границы. И, конечно, так и было задумано, когда дом проектировался окнами на закат - со стороны парадного входа, чтобы солнце окрашивало все предметы и оставляло домашние залы, в тени, например, как спальня. Эта соразмерность, продуманность поражают и восхищают.
Неподалеку, внизу холма, хозяева построили отель-деревню для гостей-постояльцев. Удаленность от главной деревни играет на руку - ты видишь только просторы, холмы и закат, речушку, полное уединение, и в голове проносятся строки Пушкина :"И навестить поля пустые..." Так, ты действительно окутан эпохой, временем и условиями, в которых жили создатели этой усадьбы когда-то, в 18 веке... Впечатляют труд и любовь, с которыми создавалась усадьба на этих холмах – впечатляют усилия, с которыми все восстановлено.
Оттенки дерева, освещенного солнцем, напомнили мне весь пласт дворянской культуры- дворец князей Юсуповых в Петербурге, на Мойке; старинные усадебные дома из новелл Бунина, с приметами дворянской жизни; и даже сегодняшние руинированные усадьбы - как дом Набоковых на Морской, или дом Рябушинских в Волочке. Они не восстановлены полностью, но и в них так же просвечивает то дыхание, мир и жизнь, ушедшей эпохи, особенно - в лучах солнца.
В наших литмастерских по тургеневскому стилю, в этом марте, мы читаем "Дворянское гнездо", и , гуляя в воскресный день по усадьбе, я чувствовала, что схожу с темнеющих строчек тургеневского романа на тропы весеннего парка, и, открывая страницы, вновь поднимаюсь из парка реального в мир, запечатленный Тургеневым - тот же самый прекрасный мир русской усадьбы – что в реальности, что под обложкой... Граница стирается - ровно как в отрывке у Бунина: и слезы Наташи Ростовой не менее реальны, чем солома щекочущая живот, пока я читаю Толстого… Невероятное ощущение безграничности.
В усадьбе, в одном из залов, воссоздан интерьер эпохи модерн, и располагается выставка прижизненных изданий поэтов и писателей Серебряного века. Внезапно понимаешь, что все они выросли так или иначе в родственной обстановке: в семьях почти каждого из них были усадьбы. Пусть не такие помпезные, как у вельможного рода Куракиных, но все те же части одного мира по духу: Блок, Ахматова, Цветаева – дети этого мира... Я подумала, что они были детьми слома – стоявшими над гигантской впадиной и разломом утраты, крушения, прежде всего, своего мира, знакомого, родного и любимого, свидетелями прыжка в 20 век. Прыжка неизбежного, падения неизбегаемого...
Я села на диван и прочла вслух Мандельштама Silentium. У него есть выражение "в мутно-лазоревом сосуде" и еще множество образов, связанных с текстурой стекла. Бальмонт, Северянин - их книги также были на выставке, - черпали вдохновение в таких невероятных деталях, как игра света в стекле, книжные полки со скользящим по ним лучом воспевали Цветаева и Ахматова. Тут же лежали потрепанные томики книжек Гумилева и Блока - истинных рыцарей прошлого, звездных стражей эпохи со своими "дворянскими гнездами"...
В музейных залах первого щедро расположились предметы искусства шинуазри, классицизма, барокко, гравюры с изображением мифологических героев, многочисленные отсылки к античному наследию в декоре и скульптуре. Над парадной лестницей парил образ охотницы эпохи Возрождения – невольно ты вдруг понимал, что усадьба хранила преемственность, показывала ее собранием этих предметов. Это та связь, которую поддерживали, хранили и воспевали те, кто принадлежал дворянству: связь времен, эпох и культур в искусстве. Традиция. Сама культура в значении взращивания.
И одновременно ты задавался вопросом о статусе нынешних лет: что это? Время тотальной «пластической хирургии», где все нивелируется, стирая различия в ноль, до глянцевой однородной поверхности, называя это идеальностью и навязывая как красоту? На той восстановленной лестнице было очевидно, что время, которое мы проживаем сейчас через некоторых своих представителей, как будто бы хочет соединить разорванное, потерявшееся, гуляющее на ветру, рассыпанное, как легкое дыхание Бунина в мартовском воздухе. Этот рассказ, «Легкое дыхание», не предчувствие ли катастрофы?
Возможно, я напишу рассказ. Пожалуй, я начну с этой лестницы и со входа в усадьбу. С того, как у нас перехватило дыхание от того великолепия, что встретило нас внутри - мы не ожидали такого богатства. Того, что будем одни, словно высокие гости, которых пригласили хозяева. Солнце играло в хрустальных каплях на люстре, и мы шли по залам, восхищенные, онемевшие от восторга, проникнутые красотой. В гостиной с белым роялем, я села за клавиатуру и сыграла романс, любимый в нашей семье. Это был невероятный момент восстановления связи.
Мы искали вход, так как все усыпано снегом, дорожки парка размыты. И только львы и колонны молчаливо свидетельствовали о тайне входа - львы улыбались: ты можешь войти, а можешь нас пропустить. О, мы не расстроимся, но ты? Чего ты лишишься?
Мы настолько привыкли к спонтанности в наших поездках, что многое воспринимается как само собой разумеющееся, хотя это настоящее чудо, что мы пошли в Главный корпус, намеренно и долго искали вход, нашли его и нам открылись сокровища. при нас во дворец зашла пара, осведомилась, что здесь и ... ушла! Они спокойно ушли! Лишили себя такой встречи, таких упоительных впечатлений.
Ландшафты усадьбы пересеклись с просторами из моего сна накануне, словно повторили его - холмы, простирающиеся до горизонта. Простор. И еще, когда мы выезжали с подругой из города, мы не решили точно - куда ехать: "Давай поедем в Волосово?" - предложила я. - "Пусть далеко, но такая погода, когда еще?" И это было спонтанно и верно. И по дороге нам открывался необычный пейзаж. Обычно это всегда только лес, а здесь, поля, луга, спеть как будто бы. Бескрайний простор, как в моем сне. Мы остановились на обочине и вышли фотографировать. Оказалось, что по дороге много памятных древних сел, братских могил времен Великой Отечественной и заповедник - Аринкинский заказник: мы видели странных редких птиц с хохолками, летающих над болотами; мемориалы посреди поля вдали.
Я вспоминала кадры из новой экранизации «Евгения Онегина» - когда главный герой, при появлении гостей, прыгал в седло и пускался в поля. Это была съемка с высоты, взору открывались бескрайние поля с полоской леса на горизонте и скачущий во весь опор наездник маленькой серой точкой. В Степановском ты будто погружался в эту эпоху, казалось, раздастся этот крик, погоняющего скаковую лошадь хозяина. Так странно, что эпохи сменяют друг друга, и, мимо всех разрушений, все вновь начинает цвести, думалось мне...
Ты чувствуешь и радость, и горечь, и в то же время приятие "да, это так": оттого, что в России прошли такие страшные сбривающие волны уничтожений накопленного богатства культуры, наследия - в семнадцатом, и в двадцатых, в тридцатых и сороковых, но самые страшные - в девяностых двадцатого века, когда не имеющая рода и племени масс-культура заполонила пространство, и те остатки подлинного, что еще сохранялись, были вычищены и заполированы пластиковой бездыханностью ламп дневного света. Но видимо, это судьба - взрастать на сожженном дотла.
Ты одновременно думаешь про гений места, и про то, что удивляет, на самом деле, не степень разрушений, а факт наличия сохранившегося - то, что при таких катаклизмах, осталось и хранит связь. Пусть это даже один отблеск солнечного луча на потрескавшемся лаке старого шкафа. В этом факте опора. Ты несешь этот луч в себе, и многое другое хранит в себе его память. Не так-то просто его уничтожить. Ведь как уничтожить луч?
***
Молюсь оконному лучу —
Он бледен, тонок, прям.
Сегодня я с утра молчу,
А сердце — пополам.
На рукомойнике моём
Позеленела медь.
Но так играет луч на нём,
Что весело глядеть.
Такой невинный и простой
В вечерней тишине,
Но в этой храмине пустой
Он словно праздник золотой
И утешенье мне.
Анна Ахматова, 1909 год. Киев.
***
Идёшь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала — тоже!
Прохожий, остановись!
Прочти — слепоты куриной
И маков нарвав букет —
Что звали меня Мариной
И сколько мне было лет.
Не думай, что здесь — могила,
Что я появлюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!
И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились…
Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись!
Сорви себе стебель дикий
И ягоду ему вслед:
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.
Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.
Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли… —
И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли.
Марина Цветаева, 1913, Коктебель.
(С) Елена Афонина
Литмастерские с 6 апреля
Фотогалерея интерьеров и парка усадьбы
Съемка 20 марта 2026. Елена Афонина.
